Аромат любви осыпается…

 Рассказ Ивана Акулова  «Ирина Брякова»

Когда живешь с человеком много лет, когда ты любишь его, тебе дорог каждый его шаг, ты знаешь все его привычки, слабости и достоинства. Даже по едва уловимому выражению лица можешь читать его настроение и предсказывать поступки. Тем более сразу заметишь, что с ним творится что-то неладное: то он вспыхивает по пустякам, то вдруг неожидано чему-то радуется. Но бывает и иное, ты настолько привыкаешь к мужу, к его присутствию в доме, что как бы перестаешь его замечать и думаешь, что все так и будет вечно продолжаться, будто живущий рядом с тобой мужчина — солнце , которое обязательно всходит каждое утро или воздух, которым мы дышим. Люди ко всему привыкают. Привыкают к плохому, но привыкают и к хорошему — перестают ценить то, что имеют. Привычка как бы убивает любовь. Ты перестаешь им дорожить, да и на себя не обращаешь внимания, не задумываешься, как выглядишь в глазах близкого человека.  Как, например,  произошло с героиней рассказа  Ивана  Акулова  «Ирина  Брякова» , отрывки из которого я печатаю на своем блоге, для того чтобы кто-то из женщин, может быть, узнал себя и задумался: а нет ли и вашей вины в том, что ваш ненаглядный покинул вас.

… Марфе всегда делалось хорошо, когда она глядела на завесенский лес: он ей навевал мысль о прочном, надежном людском житье — все под рукой.  «А и тут свои печали -  вспомнила она про Ирину Брякову, подходя к ее дому.

- Муж из дома — полдома, жена из дома — весь дом».

С виду у Бряковых ничего не случилось.  По-домовитому плотно заперты ворота. За чистыми стеклами всех трех окон на дорогу висят тюлевые шторы; в комнатах угадывается тишина, покой.

Марфа взялась за кованую дужку ворот, толкнула их — не поддались.  Дужка тяжелая, еще в кузнечной   окалине — ворота Василий Бряков ставил только прошлой осенью. Открыла их сама  Ирина — тонкие в оборочку губы, небольшие затаенные глаза, на сухих реденьких волосах линялый платок , под сатиновой кофтой большие неприбранные груди.  Ей лет сорок-сорок два, и она сразу видит, что почтальонке все известно, потому лицо хозяйки каменеет еще более.

- Повторное извещение вот, — сказала Марфа Квасова и протянула Ирине желтенькую казенную бумажку. 

Но Ирина оскалилась нехорошей улыбкой:

- Извещение небось на Брякова?  Ну вот, а он здесь не проживает. У Симки Большедворовой он. Туда и неси. Так и отдай.   И еще что будет,  туда и неси.

- Ушел, что ли?  — помимо воли голос Марфы звякнул бабьей жалостью.

Весь день Ирина одна-одинешенька, и как припекло ее горькое молчание, что она чуть не всхлипнула от сердобольного словечка.

- Ушел.  Думала, погужуется и вернется: дом ведь, хозяйство…  Да ты б зашла на минутку…

- Может, придет еще.  Один дом чего стоит…

  - Ой, ото всего,  должно,  отрешился. Не удержала в зубах — в губах не удержишь.  - Ирина вздохнула и доверилась:

- Уйди он в другу деревню, все б легче.

- Погоди, еще в ногах будет ползать. Не знаешь ты,  что ли.

- Да я его на порог не пущу. Осрамил - хуже не придумаешь!

Марфа поглядела на Иринины руки, мусолившие подол кофтенки, увидела , что у нее обкусаны ногти, и горячо захотела увидеть Симку. А бедная Ирина, начав говорить о своей разлучнице, уже не могла остановиться.  

- Прямо вот, скажи, ума не приложу, чем она его замаслила. Домишко весь развалился. Огородишко травой затянуло. А она юбку свою красную наденет и вертит задом.  Ушел и иди. Но скажи, девка, подумаю, на кого променял, — ну идет кругом голова.

Почтальонка Марфа Квасова опять увидела беспокойные, плохо гнущиеся Иринины пальцы с обкусанными ногтями и почему-то твердо решила, что муж к ней не вернется.  «Домишко да огородишко — будто и слов других нет», — подумала Марфа, выходя на дорогу.

- Погоди-ко, погоди, — кинулась за Марфой Ирина и выхватила у нее желтенькую бумажку. — Извиняй уж, сама отнесу.  У меня заделье к ним.  Извиняй.

- Не затеряйте. Это последнее.

Затворив ворота, Ирина впилась глазами в бумажку и ничего толком не могла прочесть — заслонило весь белый свет: одно только слово  «Бряков» ,  в груди Ирины оборвалось что-то, она схватилась руками за уши и в исступлении замотала головой…

Иринка рано узнала, что она красива, и рано почувствовала себя взрослой.  Уже в семилетке ей начали подбрасывать записки, а в ремесленном парни постарше просто и откровенно заступали ей дорогу.  Ходила Иринка твердой, но подобранной походкой, а на людей глядела так, будто не видела их своими темными глазами.

Однажды — уж работала Иринка на заводе — приехала к матери домой, в Клиновку, на отдых и увидела Василия Брякова. Он только что вернулся из армии. У Брякова было два ордена, три медали и значек гвардейца. При его нешироком развороте в плечах наград на груди казалось многонько. Свежей чеканки, они слепили людские глаза.  Из Клиновки в Завесу поглядеть на бравого солдата приходили мужики, девки, бабы, прибегали ребятишки.  Пришла как-то с подругами Иринка…

…  А на другой день Василий Бряков при орденах, медалях и гвардейском значке, в начищенных сапогах, подтянутый и неторопливый, уверенно, словно в сотый раз, пришел в дом Иринки и позвал ее в кино…

… Любила ли Иринка Василия, никому, да и самой Иринке, было неведомо. То ли отдых в доме матери, где даже скрип родных порожков ласкал и нежил, то ли сиреневая весна, то ли уж время у девки такое приспело, только к концу отпуска своего Иринка выскочила замуж за Василия Брякова — завесенского солдата.

Жили они в халупе  Васильевой матери. Он работал трактористом, она — в лесхозе на разных работах: чистила просеки, вязала метлы, рубила заготовки для  черенков.  У них было двое погодков, о которых ревностно пеклась бабка, потому что дети, мальчик и девочка, больше походили на Василия: были они по-отцовски лупоглазы, с остренькими отцовскими подбородками.

Он любил Ирину за красоту, здоровье, никогда она не слыхала от него худого слова.  Ирина к мужниной любви и доброте была удивительно равнодушна и не задумывалась над тем, что нравится и не нравится Василию. На лесной работе, круглый год с топором среди мужичья, она помаленьку научилась курить, навадилась попивать и матершинничать, а потом и ходить стала по-мужски, широким, осадистым шагом.

Бывало, сидит Ирина и штопает ребячье бельишко, а рядом непременно дымит отложенная самокрутка.

- Куришь ты, Иринка, много, — с сожалением и горечью скажет иногда Василий.

     Но Ирина и не заметит этой горечи в его словах…

….  Продолжение следует

    

  

 

 

 

 

 

 

 

     

Оставьте комментарий